limanov

История №3, об именованиях и сущностях

Сумма именований объекта/события как будто бы может частично отразить его суть. Ну да, вроде бы так. Набираем кучу синонимов, очерчиваем большое семантическое гнездо или поле и – оп! – видим объект. 

На самом деле, не совсем так. И даже совсем не. Эти именования не только не отражают полностью физиономию объекта, но еще и маскируют ее. 

Пепельница

Наберем полдюжины синонимов и в рамках семантического поля получим почти внятное представление о функционале. Но никаких сведений о предельном объеме, отношении к мытью, о возрасте и физическом состоянии (может треснуть – не может, удобна – не удобна, воняет – не воняет и т.п.), о численности и составе пользователей, типе материала и т.д. мы не получим. 

Однако, если это именование будет расположено внутри небольшого текста (100-200 слов), часть вопросов, возможно, удастся осветить. Такой контекстуальный минимум позволит создать дополнительное поле вокруг слова «пепельница», только оно уже будет не семантическое, а, скажем так, социально-семантическое. 

Вторая мировая война.

Когда началась? В 1939-ом или в 1938-ом? Где? В Польше, Чехословакии или в Австрии? Когда закончилась? Весной 1945-го или осенью? Или продлилась в Индонезии, Вьетнаме, Греции и Палестине? Кто с кем воевал и кто кого победил? Русские немцев, немцы французов, англичане греков или американцы англичан и всех остальных? 

Ответы на эти вопросы зависят от того, кто использует словосочетание «вторая мировая». Поскольку эти вопросы принципиально конфликтны, то для формирования базового социально-семантического поля понадобится совсем небольшой контекст, можно уложиться даже в новый твиттеровский стандарт (280 знаков). 

А дальнейшее расширение контекстной периферии даст уже семантическое поле для вторичного функционала – зачем именно здесь, вот в этом описании появилось словосочетание «вторая мировая». 

Нельзя, конечно, говорить, что у «пепельницы» нет вторичного функционала, но он не так быстро становится актуален как в случае с WWII. 

Бабло.

На примере этого слова хорошо видно, как помимо первичного функционала, социально-семантического поля и вторичного функционала становится актуальна этимология, точнее сказать, генеалогия, т.е. история происхождения и родства. Она в данной ситуации отчасти подменяет социально-семантическую характеристику. 

Если кратко: «бабло», в предыдущем варианте «бабки», происходит от «башлей», которые – в свою очередь – от еврейского «бишель», что значит «варить», а в жаргонном употреблении – «наваривать». Иными словами, для оригинальных носителей это означало прибыль в смысле торговой наценки, маржи. 

Но это только формальные вехи, а реальная «родословная» выглядит так: сперва «башли» попали в жаргон спекулянтов и воров, не отрываясь при этом от национальных корней. Потом скользнули в жаргон музыкантов, сохранив часть корешков. И в этих двух социальных прослойках прожили почти лет тридцать, разумеется, постепенно утрачивая этнические привязки. В 50-60-е экспансия блатной романтики довела употребления лабуховско-блатного сленга до фазы «адаптировано для детей младшего школьного». И на выходе из этой микро-эпохи, вместе с рядом других терминов, «башли» тоже получили вариант, лишенный оригинального звучания – «бабки». Удивительным образом, этот «детский» вариант образовался за счет наложения двух совсем не детских понятий: собственно, «башли» и, как ни смешно, «бабки». Только другие, предварительные. Эти «протобабки» обозначали ранее (в России – так вплоть до начала XX века) игральные кости, саму игру в кости, ну и непосредственно надкопытный сустав у копытных, хм. К началу XX века в уголовном и околоуголовном мире сама игра в бабки уже отсутствовала, но целый набор фразеологизмов сохранился: раскинуть или кинуть бабки (сыграть), выставить или прокинуть в бабки (обыграть) и т.п. При смене поколений состав идиом изменился минимально, а смысл – чуть сильнее. Финал советской власти прибавил в этот консонантно-семантический винегрет еще и огрызок американской идиомы bucks – «баксы». 

Ну а «бабки» уже легко превратились в бабло, бабосы и т.п. 

Употребление этого слова в настоящее время практически со стопроцентной вероятностью свидетельствует о факте нетрудовых доходов: бабло – это никогда не заработная плата или пенсия, это деньги, добытые «из воздуха», т.е. из маржи или с помощью не самого необходимого для жизни сервиса. Очень велика вероятность, что «добыча бабла» будет связана с зарубежными инвестициями или с просто с нетрадиционными для России сервисами. 

Иными словами, если в тексте «деньги» характеризуются словом «бабло», значит речь идет о спекуляции, и/или воровстве, и/или азартной игре (биржевая торговля, в частности), и/или оказании не самых легальных услуг. Или же персонаж, так именующий деньги, был вязан с этими сферами деятельности. 

Завершим. Любое именование (факта, объекта или события) актуализирует как минимум четыре области разнотипных инфраструктур – первичный функционал, социальная семантика, вторичный функционал и «генеалогическое древо». Эта актуализация может быть более или менее явной, может вообще оказаться почти полностью завуалированной, но она в любом случае будет влиять на контекст употребления и на понимание. Иногда это влияние может выражаться и в отсутствии понимания. 

Вот показательный пример: уже не первую сотню лет десятки (и даже сотни) режиссеров не могут правильно понять причину сумасшествия Офелии. Чаще всего такой причиной ошибочно считают гибель ее отца и/или разрыв с Гамлетом. Между тем Шекспир прямо указывает причину: Офелия чувствует/понимает/провидит смерть Гамлета в море и оплакивает его гибель, которая и становится триггером для ее сумасшествия. Это указание прямо прописано в первом куплете песенки Офелии, в которой она оплакивает некоего умершего: «…его шляпа украшена ракушками» (…his cockle hat and staff). Чуть позже она добавляет, что в его могилу нельзя бросить цветы. 

Формально, шляпа с ракушками есть элемент униформы пилигрима. А пилигрим есть иносказательное обозначение возлюбленого. Оттого, дескать, надо считать, что речь о Гамлете, но оплакивание его смерти надобно воспринимать в метафорическом роде: на самом деле, речь, мол, идет о разрыве отношений. Но и ракушки есть прямая отсылка к морской пучине, и всякий пилигрим морских просторов не минует, и всякий умерший есть пилигрим в страну без возврата, и, наконец, отсутствие могилы есть признак смерти в пучине. 

Иными словами, есть объяснение факта, которое никто не хочет видеть. Но поскольку это объяснение правильное, то все остальные – ошибочны. И поэтому факт воспринимается как загадка, как нерешенная проблема. А на самом деле загадки нет.

Еще раз. У всякого факта/объекта/события/процесса есть контекст, который организован в несколько (от четырех и более) разнотипных содержательных инфраструктур. Которые, в свою очередь, и формируют этот контекст. «У попа была собака» или, если всерьез, реципрокно-дипластивное единство. 

Эти слои/области контекста большей своей частью не видны. Не проявлены. Находятся в теневой форме. Но это не значит, что они не работают. Просто надо проявить дополнительные усилия, чтобы разглядеть эту работу. 

И на всякий случай, чтобы не было идиотских вопросов: я не говорю об абстрактных, оторванных от контекста понятиях/терминах и т.п., об именованиях в словарном смысле. Потому что их не существует и говорить о них бессмысленно. 


Error

default userpic

Your reply will be screened

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.